Потому что я не желаю и не собираюсь снова брить свои ноги. Потому что я не хочу опять тратиться на чулки и терпеть связанные с ними неудобства. Потому что я не намерена заново привыкать к мучениям, которые идут в нагрузку к женским туфлям… Потому что сама природа женской одежды по сути своей искусственна» (BrownmiUer 1984). Тем не менее она находит волосатые ноги непривлекательными, а обувь на низком каблуке неэротичной (хотя в 1984 году, когда книга увидела свет, такой фасон был одним из самых модных) и откровенно тоскует по изяществу и милым расцветкам отвергнутых ею платьев. Ни пуританский морализм, ни гедонизм, готовый что угодно оправдать и поддержать «во имя свободы», не соответствуют в полной мере политике массовой культуры. Основные положения теории, или идеологии, которую я назвала утилитаризмом, способствовали формированию этой тупиковой ситуации — вкупе с не осознаваемым, и не признанным, влиянием ее механистической философии, ее торжества рабочей этики и ее неспособности отвести удовольствию должное место в человеческой культуре — одним словом, вкупе с влиянием Веблена. Феминизм конца XIX века был отмечен духом фабианства, противопоставлявшего пользу красоте; все тот же утилитаризм отличает его и сегодня. Согласно его категоричной логике, мы одеваемся только потому, что это для нас удобно, и любая одежда хороша ровно настолько, насколько она функциональна или «полезна». Акцент на функциональности заставляет задуматься над тем, что под собой подразумевает понятие «естественность», — поскольку вся эта дискуссия неотделима от данного вопроса. Вера в превосходство природы над культурой была одной из движущих сил романтической реакции на индустриальную революцию. Джэнет Рэдклифф Ричардс — одна из тех немногих, кто пытается в своих работах исследовать феминистские настроения в отношении одежды, — предположила, что презрение, которое феминистки демонстрируют по отношению к моде и косметике, обусловлено «беспорядочными представлениями» о том, что «человек реален в своем естестве» (Radcliffe 1980).