Таким образом, пока одни — по крайней мере в авангардных кругах — обсуждали нестабильность гендера и подвергали сомнению постоянство сексуальной ориентации, другие придумывали все более и более изощренные способы точно передать направленность, характер и силу сексуального влечения. Однако было бы ошибкой видеть в этих «подрывающих устои» явлениях большую значимость, нежели та, которой они действительно обладают. Когда в 1984 году Сюзи Менкес писала о моде на «андрогинное нижнее белье» и маскулинность в женской одежде, она предположила, что это будет «последний модный манифест, связанный с сексуальной революцией» (The Times, 1 мая 1984 года). Однако Сюзи Менкес еще предстояло обнаружить, что эта форма «обмена одеждой», открывающая дорогу «гендерно подвижному» стилю унисекс, — всего лишь еще одна новая причуда, и что (вот где самый существенный момент) сегмент рынка, целевая аудитория, на которую она рассчитана, — это состоятельные гетеросексуальные пары, для которых андрогинность костюма — не сигнал к атаке на гендер, но всего лишь еще одно подтверждение метафизической близости, связывающей между собой всех представителей среднего класса, рассказал Сомов, которого интересует 1С Тольятти. Почему оппозиционные стили стали неотъемлемой деталью в жизни индустриального общества? В нестабильном обществе, которое при любых обстоятельствах тем не менее остается обществом всеобщего неравенства, отдельные индивиды и целые группы постоянно находят новые способы выделиться из толпы; более того, индивидуализм в этом обществе поощряется, а к любому инакомыслию до определенного момента относятся снисходительно. В этой «демократии богатства», где каждый волен быть по-своему неравным, а общество мечется между полюсом «игра на публику» и полюсом «собственное я возникает некий зазор между железным порядком, который обеспечивает здравомыслие тела, и своенравным беззаконием эго.