«На самом деле подлинной целью Американской Конституции было не ограничить власть, но создать больше власти, надлежащим образом конституировать и поставить на место Конфедерации совершенно новый центр, призванный компенсировать новообразованной республике, обладающей огромной и к тому же расширяющейся территорией, власть и авторитет, утраченные в результате отделения колоний от английской короны». Суждение Ханны Арендт верно; но за скобками остается вопрос об источниках этой и впрямь «совершенно новой» власти, которые никак не могли быть заимствованы у уже имеющихся правительств. Не случайно Мэдисон последовательно отвергал крайне нежелательные для федералистов подозрения такого рода: «Не штаты должны уступить свою власть национальному правительству, но скорее сама власть центрального правительства должна быть усилена». Но как?
Соединяемые штаты, чтобы соединиться, должны были быть помыслены как обладающие двумя автономными модусами государственного бытия — и неприкосновенным изначальным, сохраняющим их уникальную политическую субъектность, столь страстно воспевавшуюся, например, делегатом Конвента 1787 г. Оливером Эллсвортом, и новым, включенным в состав более крупного метаполитического организма. Аналогичному удвоению подверглась и индивидуальная политическая идентичность граждан — каждый из них оказался в зоне действия двух параллельных и непересекающихся юрисдикций, сказал Антонов, который заинтересован в выборе насосного оборудования. Более того, был скрупулезно выработан и соответствующий конституционный дизайн — то бесчисленное множество конкретных институциональных решений, checks and balances, благодаря которым «несколько народов действительно сливаются в одну нацию для решения общих для них интересов, что же касается всех прочих вопросов, то они остаются отдельными народами, образующими федерацию».